sting_nettle (kodzujoro) wrote,
sting_nettle
kodzujoro

Categories:

ТЕСТЬ УМЕР

Сентиментальным Первушина назвать было трудно. Просто невозможно. Всегда подтянутый, жилистый, с колючим взглядом серых глаз-буравчиков, он даже в обеденный перерыв бежал на футбольную площадку во дворе института погонять мяч со своим другом еще с армии Пикулей. Вместе они ездили в командировки: Пикуля был водителем, Первушин снабженцем.
А сегодня Первушин пришел к Пикуле в гараж, растерянный, с посеревшим лицом, без футбольного мяча, который обычно таскал в авоське. Пришел еще до обеда.
― Тесть у меня умер. Пойду я, отпросился.
- Георгий Петрович? Он же не старый вроде?
― Пятьдесят девять. В трамвае ехал, сердце прихватило, таблетку достать не успел.
― Неправильно как-то это, ― проворчал Пикуля, ― молодой мужик-то, неправильно…
- Может, помянем? – Первушин показал на внутренний карман плаща.
- Мне ехать в главк, Володь, не могу сейчас, - проговорил Пикуля.
- С Моховым?
- Да.
- Ты же не его водитель.
- Леонид Андреич сказал, что и его тоже.
― Ладно, пойду я, отпросился.
- Иди, конечно, три дня положено, на похороны.
― Да он не с нами жил, с младшей дочерью, Нелей, я только завтра… Неправильно это… - сказал Первушин и заплакал. Платка у него не было. Пикуля дал ветошь. Первушин высморкался и пошел.

По дороге к трамвайной остановке на Первушина нахлынули воспоминания. Особенно, как он приходил еще до женитьбы на Галке, к ним домой играть в покер по субботам. Георгий Петрович доставал старую колоду, его жена Полина Дмитриевна ставила на большой круглый стол, покрытый плотной жаккардовой скатертью, бутылку вина или водки, тарелку с колбасой и сыром. Красивой Галки могло не быть, она гуляла, но дома всегда была младшая Неля.
Поначалу играть в покер Первушин не умел, дома, в коммуналке на Миусах, играли или в подкидного или в Акулину, шпана во дворе – в три листика. А у Силантьевых его научили играть в покер.
- Ты смышленый, - хвалил его Георгий Петрович.
После женитьбы они с Галкой стали жить в комнате у Первушина, но Первушин часто заходил к тестю. Они сидели вдвоем на кухне, говорили о разном, о чем он никогда не говорил со своим родным отцом. А теперь тесть умер, не простившись, в покер они потом долго не играли. А Первушин и вовсе перестал играть. Потому что любил тестя, любил как отца, и знал, что тот его тоже любил. Как сына. У них рождались одни девки, и до войны, и после войны, а Георгий Петрович очень хотел сына. Три раза уже пробовали, а на четвертый в 47-м уже не решились. Вдруг опять девка!
На работу Первушин вышел после похорон опухший и рассеянный. Было видно, что скорбь по тестю не поддельная. Мяч забросил за шкаф с чертежами и стал ездить домой обедать. А через полгода у него родилась дочь, а через две недели у старшей дочери Кати родился сын, и даже младшая Неля родила дочку через год, правда, без мужа.
― Видно, дед там, ― немного захмелев, сказал как-то на очередных поминках по тестю Первушин, ― ворота открыл внукам. Надо бы навестить, а то неправильно как-то…
Полине Дмитриевне в новых заботах о внуках было трудно выбраться, да и дочкам тоже. Муж старшей Кати Алексей к тестю при жизни относился прохладно, и всё из-за службы того в органах. Как будто тот лично посадил его отца, недоумевал Первушин.

И вот в ближайшее воскресенье, как раз после Пасхи, Первушин отправился на Ваганьковское, за компанию с ним поехал Пикуля, который за последний год столько уже слышал про прекрасного тестя Первушина, что как будто сам с ним породнился.

Прошло почти два года, и Первушин, конечно, не помнил ни номера участка, ни маршрут. Помнил только, что где-то возле памятника Бауману, на задворках кладбища.
Как дойти до Баумана ему долго объясняла теща по телефону:
- От колумбария свернешь на аллею Есенина, там прямо, мимо могилы Ивановых. Затем направо и опять налево, мимо «склепа Витеньки», обернутого целлофаном, а там уже сам увидишь памятник Бауману, он здоровый.

До Баумана они с Пикулей еле добрались, часа два плутали, спрашивали людей, но люди не воспринимали кладбище как место для прогулок, поэтому не шастали по чужим могилам, даже мемориальным. Наконец, им попались могильщики с лопатами, они показали, куда идти.
При виде серого монумента Первушин обрадовался, даже сердце застучало, как будто встретил старого знакомого.
-Ну вот, нашли… - радостно сказал Первушин Пикуле. – Бауман.
- А где могила-то? – своим вопросом Пикуля выбил из-под ног Первушина почву надежды. Он понял, что совершенно не знает, где собственно могила тестя.

― Тут где-то свернуть теперь возле крана с водой, буквально несколько шагов… Дерево было впритык к могиле, и там еще зеленая ограда, краска совсем свежая.
Была свежая - полтора года назад.
- Ладно, найдем!
Не нашли. Оградок зеленых заметно прибавилось, многие деревья спилили, камни с надписями внутрь участков смотрят ― фамилии прочитать невозможно. Да и могилы вроде теснее сидят, за два года новые холмики образовались, с выцветшими или наоборот новенькими яркими пластмассовыми цветами, новые памятники, чужие оградки щетинились. Какая тестева? Покрутились, повертелись, устали. Было жарко и душно, как только бывает в конце апреля.
Вернулись у Бауману. Достали из карманов поллитру, бутерброды с домашней корейкой, присели на чью-то скамейку, разложили на газетке еду.
Выпили "из горла", Славка шумно выдохнул.
― Земля пухом.
Едкую водку сучок закусили бутербродами. Огляделись по сторонам, закурили. Первушин вспомнил, какой был хороший человек Георгий Петрович Силантьев.
― Обо всем с ним поговорить можно было: от международного положения до семейного, всегда скажет самое нужное, и всё знал, что ни спроси, про русскую историю, про НЛО, как к Берия на ковер вызывали в 39-м, а он не испугался, прямо ему в глаза смотрел и не мигал, а этот лысый кукурузник их потом уволил за два года до пенсии, пошел на кадры в первый отдел в почтовый ящик…
Пикуля молчал и думал о своем отце, Владиславе Пикулевском, которого не помнил. Первушин смотрел на странный памятник Бауману: две склеенные жирненькие, словно ножки танцовщицы, колонны, которые скрепляет в середине портрет Николая Баумана, а сверху венчает гипсовое знамя с лозунгом «Пролетарии всех стран, объединяйтесь» и лениво скрещенные (не под прямым углом) серп и молот, покрашенные почему-то в малиновый цвет.
- А у тебя где отец? – спросил вдруг Первушин.
- Я не знаю, где его могила. Наверно, там где умер, - тихо проговорил Пикуля. - Я там ни разу не был, в Воркуте. Прислали матери справку.
Помолчали, опять покурили, пить было уже нечего.
― А памятник этот Бауману, правда, странный, ― щурился на предзакатное солнце Пикуля. ― На самых задворках, а какой огромный, жуть…
― Странная фамилия… - сказал Первушин.
- Немец вроде?
- Еврей. Мне тесть говорил. Все революционеры евреи.
Пикуля промолчал, свернул пахнущую копченым салом газету. Посмотрел на часы, было около шести.
- Пошли, что ли.
Солнце пряталось за деревьями. Косые тени перечеркивали дорожку. Из-за крестов и скорбно склоненных фигур наползала темнота. И только от памятника Бауману расходилось ало-багровое сияние. Тяжело ударил церковный колокол. Потом еще раз. Потом еще и еще. Птицы смолкли. У церкви Воскресения Словущего Первушин и Пикуля остановились. У входа толклись старые некрасивые женщины в платочках.
― Сколько народу! ― протянул Пикуля.
― Сколько… ― согласился Первушин.
Tags: рассказики
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments