sting_nettle (kodzujoro) wrote,
sting_nettle
kodzujoro

ОБЕТ

ОБЕТ
-Девушка! – у метро Кузьминки подходит какой-то клетчатый, узкие штаны, узкая фигура, лицо узкое. – Меня тут все посылают.
Смотрю на него, думаю, понятно почему посылают, но стою, слушаю, курю айкос. Белый айкос, как белый телефон, как белый рояль.
-У меня все, видите, все вещи сперли, телефон! - Узкий разводит пустыми руками, глаза тоже пустые, мутные, расфокусированные, - мне никто не верит, никто, все меня посылают, - мучительно вздыхает перед прыжком и скороговоркой виновато проговоаривает: - не хватает 96 рублей на билет. (пауза)
Плохой актер, не люблю самодеятельность, но понимаю, что сейчас надо дать, послали, сразу видно, ко мне так уже лет двадцать не подходили. Лезу в кошелек, достаю сто рублей:
-Я вам, конечно, тоже не верю, но возьмите.
-А мне никто не верит, все посылают… - берет деньги Узкий, как глоток свежего воздуха, взгляд его не меняется, глаза как были пустые и мутные, так и смотрят сквозняком.
-Хорошо, что вы не говорите, что у вас ребенок умирает.
-Нет, боже сохрани! этого никогда. – Купюра убирается в карман узких брюк, мужчина сразу отворачивается, интерес ко мне окончательно потерян.
Я вижу аптеку, направляюсь туда. На меня надвигается плотный пожилой мужчина в синей спецовке, он отделился от дорожно-ремонтной техники, у него седые усы, синяя бейсболка на голове, внешность внушает доверие, в ней есть что-то отеческое.
-Девушка, этот у вас просил денег? – усатый седой рабочий кивает в сторону выхода метро. – Он аферист, имейте в виду. Вон смотрите, смотрите, он опять подходит, видите?
-Да, спасибо, - отвечаю, а про себя думаю: что ж ты раньше не подошел, дядя? Хотя нет, я так не подумала, вернее, я все знала, это был мой осознанный выбор, но заботливому рабочему сейчас не объяснишь ничего: ни про жертву, ни про «откуп», ни про «откат», про посланников тоже не объяснишь.
Вышла из аптеки, иду в подъезд номер два, квартира 77, вдруг приближается третий, атлетического сложения мужчина, в бежевой куртке, наушниках, со жгучими маслянистыми глазами, айфоном в руках, предупредить хочет: «не ходи туда» или наоборот, напутствует: «иди, иди, можно, все будет хорошо». Да нет, нет, просто парень ищет дом, запутался, приближается вплотную, спрашивает:
-Вы здесь живете?
-Нет. – Несмотря на односложность ответа, он его игнорирует.
-А вы не знаете, где здесь дом (смотрит в айфон) номер 96 по улице Юных Ленинцев?
Я оглядываюсь на тот дом, в который должна войти, на нем синим по белому написано «ул. Юных Ленинцев, 96»:
-«Вот эта улица, вот этот дом», - показываю пальцем.
Мужчина смотрит на дом задумчиво:
-Наверное, вы правы, - и идет в другую сторону.
Что бы это ни значило, я все-таки вхожу в подъезд, дом относительно новый, его построили лет десять назад и переселили сюда жителей хрущевок. У этого подъезда моего отца десять лет назад разбил инсульт, когда он помогал ей перевозить вещи из ее хрущевки. Она экономила на грузчиках.
Захожу в лифт, в лифте не работает свет, стойкий запах чего-то животного, включила фонарик в смартфоне, посветила на кнопки, почти все кнопки изуродованы, нашла обожженную кнопку «5», нажала. Лифт медленно закрылся, постоял, подумал, поехал. Не хотелось бы застрять в этом лифте, где темно и зловонно, на телефоне зарядка скоро кончится, 17 процентов. Приехали. Вышла, в холле такой же запах, как в лифте, пахнет затхлостью, плесенью, какой-то протухшей биомассой. Так пахнет в захламленных непроветриваемых квартирах стариков, которые ничего не выбрасывают по сорок лет и никогда не сдают одежду в химчистку. У порога плюю через левое плечо, достаю пузырек с крещенской водой, выливаю себе на голову, остатки выпиваю, крещусь, дотрагиваюсь до нательного крестика, дотрагиваюсь до иконы Священномученика Киприана, святого Трифона мученика, они спрятаны в сумке, там же песочек с могилки Матронушки, который еще 17 лет назад моя мама привезла мне с Даниловского кладбища, высыпаю песок на пороге. Всё, теперь спокойно звоню. Жду. Дверь открывается.
-Ой, пришла! Ой, ну надо же. – Она в рваной майке, опухшее лицо, на голове отросшие седеющие волосы, плохо прокрашенные красным гидроперитом. – Ой, давай обнимемся. – Обнимаемся на пороге, я чувствую какое-то трухлявое сухое дерево в руках, прохладное, в прихожей стоит березовая коряга, украшенная гирляндами, очевидно «новогодняя елка». В большой просторной квартире такой же затхлый воздух и мало света, много ненужных вещей, хотя согласно планировке этих домов квартира должна быть светлой. В огромной прихожей стоит старый ободранный диван. Наверное, на нем он жил, на этом диване, в коридоре, когда после инсульта, она сдала его квартиру и перевезла к себе. После этого я видела его только в больницах: исхудавшего, небритого, с отросшими клочковатыми волосами, неухоженного, своего отца. Потом, через неделю, когда его выписали, я звонила по телефону: «Давай я приеду! – «Аааа… Алка щас придет». – «Ну и что?» – (Пауза) – «Пап, она на даче, часа три точно не придет». – (Молчание.) – «Ну что? Я приеду?» – «А у меня… это… ключа нет? Алка забрала, заперла меня».
Через неделю он умер. А сейчас я, наглотавшись седативных таблеток, сижу спокойная, как танк, смотрю на «Алку», сижу за столом, покрытым липкой клеенкой, смотрю в грязное окно без занавесок, слушаю жалобы на жизнь и на ее детей и внуков:
-Они все выписались! Светка (это ее сноха) всех выписала (то есть сама выписалась и четырех внуков), остался только Юрка (это сын Аллы), и я здесь в четырехкомнатной одна, это она нарочно, чтобы меня счетами задавить, теперь же здесь не многодетная семья. Она хочет для Ксюхи и Олежки по квартире, а себе с Юркой и мелкими хочет в Курской области, у нее там участок остался от деда, она там хочет фермерством заняться, я ей говорю, да тебя налогами задавят, а она вот что вытворяет, говорит, у меня псориаз здесь, не могу здесь находиться. И вот эту квартиру разменивать на две, а то и на три, Ксюха в одной, остальные сдавать, а мне и Олежке предлагает на даче жить с ее двоюродной теткой, потому что у Олежки инвалидность из-за эпилепсии, ему нужен присмотр, а как я там жить буду? А Юрка что говорит? что говорит? Ничего! Он пассивный какой-то. Чего Светка скажет, то он и делает. Я ж никому даже сказать об этому не могу, боюсь, вдруг кто узнает, только тебе, Марин, только тебе, ты только никому, ты обещала, ты помнишь? А то смотри!
-Да, помню, конечно.
-Чай будешь?
-Буду, - я смотрю в грязное окно без занавесок и даже без карнизов.
Она поворачивается к страшно грязной жирной электрической плите, ставит на плиту кастрюлю.
-Печенье будешь?
-Нет, я худею.
-Так это Юбилейное, от него ничего не будет.
-Нет, нет… - От старого печенья пахнет мышами.
-Ну тогда шоколад, - достает какую-то подозрительную плитку, разворачивает надкусанный, покрытый патиной шоколад.
-Хорошо, шоколад буду, - я уже не чувствую затхлости, принюхалась. Сижу спиной к плите, где она возится с кастрюлей, выполняющей роль чайника, бросает, наверное, незаметно, мне зелье, или просто плюет в кастрюлю или «делает» на меня в этот момент. С нами крестная сила, незаметно трогаю пояс «Живые помощи», делаю под столом крестное знамение! Кастрюля закипела, кипяток наливается в непромытую, коричневую от чайного налета чашку. Горячо, дую на воду, жду, когда остынет, из раскрытой фольги беру один кусок горького шоколада, шоколад неплохой, говорю я из вежливости.
Она не пьет чай со мной, не ест свой шоколад. Она никогда ни с кем вместе не ест и не пьет. Видно, Ктулху не позволяет.
-Ой, я не могу, уже пила чай, я как встала, выпила, а то буду потом только кусты искать.
Ладно, пёс с тобой, думаю я, и пью безвкусный, словно спитой, чай, жую шоколад. Живый в помощи Вышняго! Главное, дело сделать, выкупить две мои же сотки, которые ей достались по закону. Три года как умер отец, три года я веду с ней переговоры, которые ничем внятным не кончаются, а всегда кончаются вот так:
-Будем дружить? Ты со мной пойдешь гулять в парк? Ты мне обещала! Я хочу к тебе, я хочу с тобой, я тебя люблю… хоть ты меня и костеришь! А я, не поверишь, любила его и он меня! И так далее и тому подобное.
И вот опять то же самое. И я опять киваю, улыбаюсь, раздаю обещания, не скуплюсь. На этот раз я подсовываю ей бумаги, она их подписывает. Убираю бумаги в тонкий файл. Отодвигаю кружку, шоколадку, засовываю бумаги в сумку. Она смотрит одновременно и жалкими и злыми глазами, я смотрю в ее глаза без всякого выражения, улыбаясь.
-Ну что, пойдем теперь в парк, ты мне обещала!
-Я в туалет зайду? – встаю, щупаю задний карман, там у меня прокладка, не хочу, чтобы она знала, что у меня сегодня месячные.
-Да, не в этот, а в тот! – указывает мне на дальний туалет. – А то здесь лампочка перегорела. У них многодетная семья, поэтому квартира большая (четыре комнаты и два туалета.
Я иду в дальний, там лампочка горит (правда, без плафона), но зато дверь не закрывается и у бачка крышки нет, разбита. Очевидно, в этой квартире есть своеобразная гармония. Удивительно тасуется колода, как говорится, удивительно люди из одной стаи находят друг друга. Подтираюсь своей влажной салфеткой, меняю прокладку, а использованную тщательно сворачиваю в пакетик и делаю «закладку», засовываю в трубы, под ванной, там никогда не найдет. Тщательно мою руки хозяйственным мылом, другого нет, но мыло есть мыло. Выхожу, иду мимо ее комнаты, там темно, окна занавешены тряпками. Она замечает, что я заглянула в комнату.
-Солнце шпарит, невозможно спать! Вот закрыла, - оправдывается.
-Хорошая у тебя квартира, большая, светлая!
-Бестолковая только. Не нужна никому, жить некому. Ой, мне еще с тобой поговорить бы, а?
Смотрю на часы.
-О, времени-то… У меня дела, Ал.
-Ты же обещала, мы в парк пойдем…
-В другой раз поговорим, - я иду в прихожую, где нет вешалки и мой плащ висит на стуле. – Меня ждут, у меня сегодня еще встреча.
Выхожу в огромную прихожую, где диван, на диване сидит мой мертвый отец и рядом моя мертвая мать. Он чисто выбрит, на нем кремовая рубашка, галстук, пиджак в рубчик, так он обычно ходил на работу. Редкие волосы причудливо зачесаны и прикрывают плешь на макушке, но открывают залысины. Густые бакенбарды в стиле 70-х компенсируют нехватку волос на голове. Мать красивая, как на старых фотографиях, губы подкрашены, нарисованы стрелки на глазах, томный взгляд, толстое серебряное кольцо, грузинская чеканка, на среднем длинном пальце, мать почему-то курит длинную коричневую импортную сигарету, кажется, были такие, египетские в советские времена. На матери черное платье по колено, с коротким рукавом, на ногах черные бархатные туфли с пряжкой, английские. Такого платья у нее никогда не было, таких туфель тоже, и такие сигареты в те времена курили только спекулянты или блатные. Они оба, отец и мать, смотрят на меня с одобрением. Мать подмигивает, отец поправляет галстук, достает расческу, нервно приглаживает и без того гладко зачесанные волосы.
-А я же могу потом к тебе приехать на дачу, ты ж меня не выгонишь, а? Ты ведь обещала!
Она так часто напоминает мне про мои ей обещания. Да, обещания для меня святое, я их выполняю, но ведь я их не только тебе даю, Алла, и не только про парк, про какие-то дачные визиты и прочую ерунду, есть вещи поважнее обещаний, есть обеты, обеты мертвым или ради мертвых, и ради такого обета я любое обещание и даже клятву, данную тебе, засуну в жопу.
Алла вьется вокруг меня, в руках у нее недоеденная мною шоколадка. – Возьми, возьми шоколадку-то.
-Нет, спасибо!
-Нет возьми. - Она практически насильно сует в руку шоколад, проще взять, и я убираю его в сумку, зная, что это ненадолго.
Смотрю на пустой диван, на Аллу, улыбаюсь, молчу, надеваю плащ.
-Ты не думай, я так не приеду, без предупреждения, - она тараторит.
-Конечно, Алла, приезжай. Только позвони сначала, а то я замки сменила.
-Зачем? Зачем?
-Старые заржавели, я и двери сменила.
-Ой, зачем деньги-то тратить? Ты мне ключи-то, ключи-то дашь?
-Ну пока, Алла. Пока-пока! – Делаю вид, что не слышу про ключи.
Выхожу из затхлой квартиры и понимаю, что общественный холл пропах этой квартирной вонью.
Вызываю лифт, кабина открывается опять без света, я иду к лестничной клетке, там мусоропровод, вот откуда главное зловоние, таракан ползет. В мусоропровод выбрасываю Аллин шоколад. Спускаюсь дальше по лестнице, стены исписаны матом, исплеваны, исшарканы подошвами, валяются окурки. Выхожу из подъезда на улицу Юных Ленинцев, иду, не оглядываясь, к метро. В бумагах теперь есть ее согласие на размежевание, и теперь ее сотки окажутся на том куске земли, где не стоит дом, где не стоит ничего, даже сортир и сарай не стоят. На мое счастье, она не умеет читать таблицы, схемы и карты, а может… она вообще не умеет читать. Я уже подхожу к метро, чувствую, как усиливается ветер, слышу обрывки слов: «…вещи сперли… дайте позвонить… телефон сперли… всего не хватает 96 рублей на билет».
Tags: рассказики
Subscribe

  • (no subject)

    самое печальное, что Миша и это предвидел - ее деградацию алкголическую. что она сопьется. она в общем катитс по наклонной плоскости.

  • Сергей Есенин

    Мир таинственный, мир мой древний, Ты, как ветер, затих и присел. Вот сдавили за шею деревню Каменные руки шоссе. Так испуганно в снежную выбель…

  • (no subject)

    Петя и вол.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments