sting_nettle (kodzujoro) wrote,
sting_nettle
kodzujoro

Первый троллейбус

- можно я задам вам сокровенный вопрос? – спросила молодая привлекательная девушка пожилого и увитого сединами, точно рогами, писателя.
- можно, - не без тайного удовольствия ответствовал писатель К. у него были смутные виды на девушку, несмотря на их деловые отношения.
- в одном интервью вы сказали о родовой травме, которая повлияла на вас как на писателя… вы не могли бы рассказать об этой травме? Это не праздное любопытство… я понимаю… это бестактный вопрос, вы можете не отвечать…
- у меня не было родовой травмы, - суховато проговорил он. «Откуда такие сведения!», - внутренне поежился писатель.
- но в том интервью…
- Ах это! это была детская травма! - выдохнул он с облегчением. Ведь о своей родовой травме он никому не рассказывал.

- да, точно, детская. Простите, Арсений Викентьевич, - привлекательная девушка стала еще более привлекательной от смущения. Чтобы заполнить зияние паузы, она поспешно дробилась словесно:
- Как на вас повлияла эта детская травма?..
- мне было восемь лет, - охотно, миллионный раз, начал пересказывать заезженную историю писатель. - Мы играли с мальчишками в футбол, мяч вылетел на проезжую часть. И я побежал за мячом. Не помню уже, почему именно я, но я бежал как одержимый, и столкнулся с троллейбусом. Женщина-водитель успела затормозить, но я здорово приложился к лобовому стеклу. До сих пор помню лицо этой женщины, толстое, с узкими щелочками глаз, антропоморфное «солнце» такое. Время тогда остановилось, мне показалось, что глаза щелочки этой женщины расширились до размеров вселенной, в них не было ничего, кроме ужаса и вспышек молний. Потом наступила тьма.
- и все? – диктофон требовал еще пищи, неприятно напоминая о себе красным индикатором.
- нет. потом я очнулся в полной тьме, я не мог пошевелиться. Я не мог плакать, я ничего не мог, я слышал истеричный голос матери, успокаивающий голос отца, крики соседей по коммунальной квартире, я не понимал, где я нахожусь, мне было трудно дышать, сильно, до дурноты, пахло нафталином, моей щеки приятно касался прохладный мех. Внезапно я почувствовал тошноту и стал терять сознание. А потом я увидел яркий солнечный свет и упал в руки отца. Как будто второй раз выпал из материнской утробы, а отец, так сказать, эти роды принял.
- Ваша жизнь после этой травмы как-то изменилась?
Писатель внутренне поморщился, вопросы она выстреливала сухо, без души, а ему вдруг захотелось подлинного интереса к себе. Он помолчал, наливая водку из графина. Девушка терпеливо ждала.
- Выпить не желаете? – подмигнул писатель. – И жаль, вы ничего не заказали, здесь неплохое фрикасе и стерляжья уха. Девушка как-то сгорбленно зажалась.
- Да вы не стесняйтесь, Варвара, - наконец, он вспомнил ее имя. - Имя у вас такое красивое.
Варвара как-то искусственно улыбнулась.
- Спасибо, Арсений Викентьевич, но я успела перекусить, по дороге сюда, могу еще кофе выпить.
- С десертом?
- Без.
Ну, хорошо, дорогой, - оживленно-барственно обратился писатель к проплывавшему мимо официанту, которые был одет в гусарский зеленый мундир (такой был стиль этого дорого ресторана). – Кофе по-турецки. И тирамису. – И тут же опередил ее ломанье: попробуете, здесь тирамису божественный, делает повар-француз. Это надо попробовать. Так на чем мы остановились?
- Вы вышли из шкафа.
- Ага. И у меня оказалось в результате этого троллейбусного столкновения сотрясение мозга. Вот и вся травма. А что касаемо влияния. Мне часто снилась эта медуза-горгона из троллейбуса, и это был кошмар. Еще я стал бояться троллейбусов, с тех пор я стараюсь не только на них не ездить, но и не видеть, хотя в центре Москвы это довольно трудно. Но слава Богу, последние 15 лет я живу за городом, где нет никаких троллейбусов. Но вы правы, первый мой рассказ так и назывался «Первый троллейбус». Это было чистое изживание травмы.
- Это мой любимый рассказ. В детстве я читала его запоем.
- Неужели? Это первый опыт… Я не стремлюсь к полному изживанию травмы, она своего рода катализатор, фобия это нечто чужеродное, поселившееся в твоем мозгу, некий паразит. И он может либо заблокировать мозг, либо начать что-то транслировать. Мне предлагали исцелиться методом шоковой терапии, то есть часами кататься на троллейбусе. Но я отказался.
- Вам стало легче после этого рассказа? – Варвара машинально отпивала кофе, не пробуя истекающий влагой тирамису. Писатель косился: «гордая».
- Я по-прежнему избегаю троллейбусов, - продолжал он рассказ, отрезая мясо, сочащееся кровью: - Мясо по-баскски, ммм, рекомендую, привезено из Бразилии, приготовлено настоящим баском
- Басковым? – Варваар никогда не слышала про басков.
- Ха-ха-ха, - расхохотался писатель ее непосредственности, притрагиваясь твердой от крахмала салфеткой к тщательно выбритому и в меру волевому подбородку с чуть заметной ямочкой и красивым, хоть и тонковатым, губам.
- Баски это самобытный народ со своим языком, которые живут в Испании и Франции и постоянно хотят отделиться.
- Хорошо, я посмотрю в википедии. – Она глотнула остывающий кофе и отломила какую-то дюймовичью дозу пирожного, писатель внутренне возликовал – «пошла на контакт!», продолжил:
- А вот к круглолицым женщинам с узкими глазам с того момента стало тянуть. В каждой встречной женщине я искал это лицо-блин и сверкающие ужасом глаза-щелочки. Мне говорили, это импринтинг. А давайте мы еще графинчик закажем. – Щелкнул пальцами пролетающему мимо уже синему гусару-официанту. - Молодой человек, можно нам еще 200? – Официант в ответ кивает, щелкает шпорами, как будто он на плацу, и удаляется строевым шагом. - Так?
- Ну, я не знаю…
- А то закуска осталась, вы не стесняйтесь, Варюша, не стесняйтесь. Я долго могу рассказывать. (выпивает и закусывает). Интересный у нас разговор получается. И знаете, у вас тоже такое лицо, круглое, и глаза такие странные…
- «Это усатое чудовище, этот синий огромный таракан, надвигался на меня, шевеля своими усами-антеннами. Номер 8 обещал мне вечную пытку в аду моего неокрепшего податливого сознания, круглое лицо Мокоши с пустыми глазницами… Оно поглощало меня, как в воронку, знаете, так бывает, смотришь долго человеку в лицо и вдруг оно расширяется до размеров вселенной и поглощает вас, и вы не можете от него оторваться, вот так и я навсегда остался в стеклянном плену этого инсектоидного инопланетянина…»
- Это же, Варенька, вы мой рассказ цитируете… Наизусть. Никто еще из журналистов не цитировал меня такими большими фрагментами, кроме, пожалуй, французской журналистки Ивонн Гишар… - Тут он судорожно зевнул.
- А знаете, мне моя бабушка рассказывала, она жила как раз по этому маршруту, этого троллейбуса, восьмерки, и она рассказывала о том случае, когда мальчик столкнулся с троллейбусом.
- Да что вы говорите, мир тесен, дааа... - едва заметно зевая, протянул Арсений Викентьевич, отправляя в рот расстегай с судаком.
- И потом она рассказывала, что у кого-то там случился выкидыш и ребенок родился с горбом.
- Что-то я устал. Мне надо немного отдохнуть. - С этими словами писатель кладет свою большую седую голову на сложенные на столе руки, случайно задевая бокал, бокал падает, журналистка не дает ему разбиться.
- Принесите чаю, пожалуйста, - говорит девушка официанту с чубом и в золотых галунах. «Гусар» уходит, и таинственная Варвара незаметно что-то подсыпает в графин с водкой. - Арсений Викентьевич, бодрее, сейчас чай принесут.
- Чай, какой чай? – встрепенувшись, просыпается писатель. - Рано еще чай, давайте выпьем с вами… знаете за что? – Он выдерживает по-мхатовски паузу, прожигая своим фирменным взглядом девушку, обычно после этого взгляда все всегда соглашались ехать к нему на дачу в 80-е, и наливает водку себе и загадочной. – Только пригубите, а то обидите старика, символически, я прошу, - предотвращает ее поползновения к отказу. - За хтонических чудовищ… - Он выпивает, закидывая голову, Варя имитирует, пригубляет. - Ну, что ж вы так мало пьете, Варя, глоточки у вас как у птички…
- Я так привыкла, Арсений Викентьевич…
- Да не надо этих отчеств… Я привык, чтобы все и сразу… Опять судорожный зевок. - Как-то муторно мне, Варенька, отвезите меня домой. А? Не в службу, а в дружбу…
- Я вызвала такси, оно вас ждет… Я помогу вам дойти…
Арсений Викентьевич начинает икать, явно хочет что-то сказать, но не может… указывая на свой рот…
- Вы не беспокойтесь, я уже сказала таксисту ваш адрес.
Она встает и кладет его руку себе на плечо.
- Ну двинемся потихоньку. Яд уже подействовал, сначала наступает онемение. Заметили, как заморозилось ваше лицо, как будто вы его не чувствуете, да? - Подошедшему красному официанту был сделан знак все оставить на столе как есть, не убирать.
Она заглянула своими узкими глазами-щелками прямо ему в душу. Он увидел в них вспышки электрических молний троллейбуса. Душа его похолодела и съежилась. Они уже выходили на морозный воздух, шел снег.
- Когда вы приедете домой, хтонические боги примут вас в свои объятия. – Она помахала в сторону желтой машины, которая приветливо подмигнула ей аварийкой. – Больше всего сейчас вас мучает вопрос, почему я так похожа на ту женщину, с щелочками и круглым лицом.
Арсений Викентьевич смотрел на нее бессмысленным остекленелым взглядом, из уголка его рта стекала слюна.
- Ну вот, перебрал дедуля, - засмеялась навстречу таксисту Варя, - передаю вам его из рук в руки, вы уж извините, устал, с утра три пресс-конференции…
- Бывает, - хмуро, но с привычным спокойствием подхватил таксист пьяного и запихнул его в салон машины…
Варвара вернулась в ресторан и, прежде чем заплатить, попросила желтого мажордома в кивере и аксельбантах упаковать еду и, главное, водку из графина, что и было сделано фиолетовым молодцеватым официантом.
Глаза у нее горели, сердце трепетало от ощущения выполненной миссии. Когда она повернулась спиной к гусару-половому, он зорким взглядом ухватил то, чего не заметил подслеповатыми глазами пожилой писатель, - небольшой горб, умело укрытый замысловатым ворохом вязаного трехслойного ворота.
Арсений Викентьевич в это время медленно и вязко под вспышки молний уходил в объятия круглоголицей Мокоши с узкими глазами. В этом новом состоянии он сидел на дерматиновом сидении троллейбуса номер 8. В умирающем мозгу оставался только один участок, который теперь будет вечно воспроизводить один и тот же текст: «номер 8 обещал мне вечную пытку в аду моего неокрепшего податливого сознания, круглое лицо Мокоши с пустыми глазницами… Оно поглощало меня, как в воронку, знаете, так бывает, смотришь долго человеку в лицо и вдруг оно расширяется до размеров вселенной и поглощает вас, и вы не можете от него оторваться, вот так и я навсегда остался в стеклянном плену этого инсектоидного инопланетянина…».

Ххх
Такси подмигнул аварийкой Варваре на азбуке Морзе. Она открыла дверцу, нырнула в темное тепло салона, где уже сильно пахло перегаром от застывшего писателя.
Водитель плавно повел машину. На Варвару он не смотрел. Они молчали. Сзади он слышал знакомые звуки разрезаемой плоти, хруста костей.
Когда они выехали на освещенную трассу, таксист глянул в зеркало заднего вида, встретился глазами с Варварой.
- Нашла? – Варвара уже рылась в печени писателя.
- Нет, и этот бессмыслен.
Таксист снова на секунду оторвал свой взгляд от дороги, сердито посмотрел на девушку.
- Слушай, а кто тебе сказал, что его надо искать именно в писателях? Может, мы не там ищем, а, Лен?
- Иди ко мне ушко иди ко мне ошенько поем и ты поешь плотненько… - запела лже-журналистка.
- Ты уже, Лен? – с тревогой спросил таксист. – Может, остановимся?
- и страшно ухмыляясь сердцем сервируй сервируй фасеточнно угрюмость мою отторгая здрассте мордасти исконного русского языка ответно икая шляпу истеришь, - с этими словами Лена, как ее назвал таксист, отрезала маникюрными ножницами пальцы писателя на руках.
- Лена, давай я остановлюсь, в бардачке есть тесак…
- по бычьему сглазу, по царскому указу… всё, не могу больше, - откинулась на сиденье Лена, бросила кровавые ножницы, стянула кровавые перчатки. – Почему я, Герм?
Таксист Герм затормозил на пустынно обочине, повернул широкоскулое бронзовое лицо.
- забыла?
- я не забыла. «Кто не хочет, мы и казачий патруль обернем в три счета».
- тогда что за истерики?
- но они пообещали три счета, обернем в три счета но ты вестимато и овато аватаром по лобешнику получишь не имати флёр и дер актуального насилия у всех.
- Это я помню, но ведь и гусеницы защелкали справа обратившись в десипативную среду и не отбирая гомогоненность у детей наших.
- Чтобы всахивать и намекать мастур культур отводных соплообразных нескончаемых фантазмов, - Лена держала в руках внутренности писателя, печень, кишки, разорванные в клочки почки и трясла ими перед носом Герма.
- Суку рвать не просто, - Герм отвернулся, отстегнул запоздало ремень безопасности, достал из кармана пачку сигарет, затянулся.
- Но зато мягко и опасно, - возразила Лена, бросая в окно кровавые сгустки.
- Пойми, мы вынимаем из нежного добро судьбоносные сиськи сознания моего воспаленно отрабатывать невменозными швеллерами двоично-троичной бэ-сознанием ненасытно нагружаю матку пассивная сволочь сине и розовато…
Tags: рассказики
Subscribe

  • БРОДСКИЙ. Литература - искушение пророчеством

    "В литературе вообще… поэтому, кстати, литература и зовется "искушение пророчеством", искусство в целом. У меня нет никаких иллюзий на тот счет, что…

  • Бродский

    "...существует огромное количество людей, не обладающих этим культурным наследством, не принадлежащих к интеллигенции, которые ежедневно оказываются…

  • (no subject)

    Когда власть (государство) ведет себя как гопник, урка, пахан, бабуин. Убирайся с моей территории или подчиняйся. "1972. До этого момента офицер…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments