sting_nettle (kodzujoro) wrote,
sting_nettle
kodzujoro

Category:

Поза героя и читателя/слушателя/зрителя как она есть (часть вторая) Автор: Сергей Лавлинский

Теперь несколько слов о пьесе "Поза героя..." (см. предыдущую часть статьи). Сразу скажу: пьеса мне понравилась не столько изображением узнаваемого социального типа, сколько – в первую очередь – попыткой драматурга художественно смоделировать пределы самоопределения «героя нашего времени», драматургически «испытать на прочность» персонажа, который при поверхностном восприятии идентифицируется как «пустой» (это определение не раз звучало во время обсуждения пьесы).
Напомню: форма произведения (не только драматического) как целого – это граница героя. Она создается активностью его самоопределения (в драме часто проявляющейся в форме монолога) и различными способами ограничения героя автором (как сюжетными, так и композиционно-речевыми). Герой в определенном смысле - всегда точка зрения автора на действительность, своего рода авторская оптика.
«Поза Героя лицом вниз» интересна именно своей оптикой, актуализирующей некоторые важные стороны репрезентации человека в современной драматургии.
На первый взгляд, здесь создан образ молодого мужчины с одномерным типом поведения, речи и сознания, который может быть определен с помощью понятий «мачо», «плейбой», «офисный мажор» и т.п. – именно так многие идентифицировали героя пьесы, наметив сразу же вектор интерпретации основного конфликта: неразрешимое противоречие между агрессивно-фаллическим и жертвенно-феминным, по природе своей инфантильным и страдательным. Казалось бы, текст пьесы дает основания для подобной интерпретации – обозначенное противоречие нетрудно обнаружить даже при поверхностном знакомстве с текстом на всех уровнях его структуры (композиционном, сюжетном, субъектно-речевом).
Однако коллизия между Игорем и его жертвами выражает в пьесе и более серьезный конфликт, обостряющийся по мере приближения сюжета к своему завершению – между привычностью использования героем поведенческих масок и его попытками стать другим, самоопределиться без эксплуатации готовых и привычных форм социального поведения. Но парадокс: в финале конфликт снимается (не разрешившись) – названное противоречие оборачивается подыскиванием новых социальных (и телесных!) поз, обеспечивающих герою надежное алиби, алиби «хорошего человека».
Обратимся к заглавию – оно изначально трансформирует возможность исключительно «гендерного» прочтения пьесы.
«Поза Героя лицом вниз». «Герой» атрибутируется здесь, с одной стороны, как носитель основных событий, единица действия, с другой – как номинация сатирического (именно сатирического, а не иронического!) к нему отношения автора. «Поза лицом вниз» в контексте всей пьесы может восприниматься как символическая констатация амбивалентного положения тела героя: во-первых, положения в пространстве последней «медитативной сцены», высвечивающей потребность, скрываемую до определенного момента, в «комфорте», успокоении, равновесии, во-вторых, положения в социально-ролевом окружении, ждущем от героя смиренной позиции, отказа от привычных масок. «Верх» («Герой») и «низ», обозначенный в заглавии, задают таким образом горизонт адекватного прочтения всей пьесы.
Социальный и биологический «коэффициенты» персонажа проявляются в событиях, демонстрирующих сексуальность Игоря, и в офисных сценах, перемежающих сцены любовных свиданий. Драматург использует здесь принципы кумулятивного сюжета, в котором события, представленные в отдельных сценах, нанизываются (впрочем, как и женские персонажи), создавая ощущение свертывания в герое человеческого начала (чем больше в нем проявляется «мужская сила» и «профпригодность», тем меньше он высвечивается как личность), и приближают к катастрофе. На обсуждении справедливо говорилось о кинематографической визуализации сцен, усиливающей выразительность их монтажа (всего в пьесе 16 сцен).
Чтобы ощущение катастрофичности сделать более убедительным, драматургом целенаправленно вводится мотив обмана (ср. с «Утиной охотой») и наращивания обсценной лексики от сцены к сцене. На читке чувствовалось, что актеры не очень понимали, зачем это нужно. Между тем, именно постепенное усиление речевой одномерности в сочетании с цепочкой сцен-обманов делает драматургически убедительным процесс уплощения психологии героя, который (т.е. процесс) достигнув своего предела, озадачивает и лишает Игоря равновесия – до события-катастрофы он лишь опасался, как бы другие не увидели его в невыгодном «ролевом свете».
Общеизвестно, что одна из важных особенностей драмы – испытания героя случайностью, событием, которое нарушает его привычные представления о жизни, собственной роли и отношение к реальности в целом. Сюжетная катастрофа (смерть Ларисы) совпадает с моментом катастрофы экзистенциальной (см. сцену, в которой Игорь оставляет сбитую машиной подругу и уезжает домой). Смерть героини испытывает героя – он невольно оказывается перед выбором: оставаться в роли «самца» и «успешного офисного работника» или же измениться, найти и сохранить себя. Смерть выбивает героя из привычной позиционной колеи. Его идентичность разрушается – он не может преодолеть столкновение с результатом своего поступка, забыть о случившемся. Это, разумеется, при всей элементарности психологии Игоря свидетельствует о неравенстве выбранных им «поз» его желанию жить «комфортно». Казалось бы, в герое проявляется избыток человечности. Однако этот избыток редуцируется «медитативными позами» и новыми ролями, предложенными «человеком в белом халате». Вот он – по автору – момент, когда желание обретения комфорта оборачивается конформизмом как таковым, но, правда, уже «с человеческим лицом», хоть и «опущенным вниз».
В отличие, например, от вампиловского Зилова, в поступках и сознании которого сталкиваются ценности мнимого и идеального, Игорь лишен «далевых смыслов». Показательно, что его недовольство собой определяется словом некомфортно (предел рефлексии!), а вот идеализированный «топос комфортности», столь значимый для Зилова (вспомним, что для вампиловского героя означали пространство и время утиной охоты), в рассматриваемой пьесе отсутствует.
В ходе обсуждения, помнится, возникли возражения относительно определения понятия комфорта, как фиксирующего внимание прежде всего на самоопределение тела, но не сознания. С такой интерпретацией многие из присутствующих в зале, насколько помню, не соглашались. Однако обратимся к словарю иностранных слов: понятие «комфорт» действительно обозначает «совокупность бытовых удобств: благоустроенность и уют жилищ, общественных учреждений» и пр., а прилагательным «комфортный» определяется нечто, «наиболее благоприятное для нормальной жизнедеятельности организма». Следовательно, человек испытывает дискомфорт прежде всего телесно – при «отсутствии удобств или каких-либо условий, необходимых для комфорта» (см.: Словарь иностранных слов. Любое издание).
Я не случайно обратился к точному значению понятия, которое встречается в начале пьесы и в одной из последних сцен. Автор последовательно и остроумно обыгрывает его в финале (одной из наиболее выразительных сцен в пьесе):

Игорь принимает позу героя лицом вниз.
Человек в белом халате говорит тихо, Игорь повторяет громко.

Вдох-выдох, вдох-выдох. «Ом мане падме хум», «Ом мане падме хум», выдох, вдох, выдох, вдох, «Ом мане падме хум»… завтра у моей дочки утренник, она там играет ворону в своем детском садике, и я буду ее снимать на видео, потом мы поедем к родителям, будем отмечать юбилей, у нас все отлично, я лучший в мире муж и лучший в мире папа.

Как видим, сознательные поиски собственной «точки сборки» подменяются поисками «мистической позы», необходимой для проявления чувства комфортности. А помочь нахождению этой позы должны профессионалы – те, кто по роду своей деятельности занимается именно «подыскиванием поз» для страдающих от дискомфорта пациентов. Роли таких специалистов в пьесе исполняют упомянутый в монологе Игоря священник и «человек в белом халате». В системе персонажей они сатирически соотнесены: их функции не выходят за границы заданно-ролевого поведения. В словах «человека в белом халате» отсутствует отношение к герою как к другому – Игорь для него один из многих, кому нужна «социальная помощь» (ср. с «голосами женщин», звучащими в прологе). «Человек в белом халате» (подчеркнуто ролевая атрибуция) и священник введены в пьесу как социально значимые, но экзистенциально «слепые», изначально готовые, заданные точки зрения на героя. Замечу, что именно в кругозоре «человека в белом халате» должны прочитываться многие ремарки, где представлен профессионально-ролевой («объективный») взгляд на происходящее. Намеренное сгущение профессионализмов в ремарочных высказываниях создает сатирический контекст восприятия не только действий героя, но и самих способов их описания. Потому-то и чтение ремарок на сцене должно соотноситься с чтением диагностических комментариев «человека в белом халате» в обрамляющих сценах.
«Для того, чтобы выжить в мире и удовлетворить законные запросы своего разума, - писал известный философ Витторио Хесле, - человек должен достичь состояния соответствия (миру других субъектов и собственному «я» - С.Л.) <…> Ясно, что отношение к самому себе особенно важно для достижения личностной идентичности» (Хесле В. Кризис идентичности // Апокалипсис смысла. М., 2007. С. 21). Но в том-то и дело: отношение Игоря к себе не выходит за пределы предлагаемых «помощником» поз и ролей, что делает комическим в пьесе «достижение личностной идентичности».
В определенном смысле текст Марины Крапивиной о том, как человек становится конформистом – субъектом, который не субстанционально, сущностно заинтересован в том, чтобы быть «правильным» (для этого требуется воля, определяющая в классической драматургии интенсивность экзистенциального самоопределения и целостность характера – см. об этом у Гегеля), а прежде всего социально (внешняя оценка других позволяет в пространстве социума занять комфортабельно выгодную позицию «лучшего в мире», все вероятностно нежелательные оценки героем полностью редуцируются – см. рассказ Игоря о том, как он уходит из социальных сетей, чтобы «лишний раз не светиться»). Вопреки мнениям некоторых читателей/зрителей/слушателей, присутствующих на читке, герой пьесы не «пуст» как человек – он заполнен, но заполнен лишь неотрефлектированной потребностью казаться «лучшим», но не быть им. Если в основной части пьесы характер Игоря намеренно схематизирован (совпадение персонажа с границами своей социальной роли всегда схематизирует героя), то в последних сценах автор создает условия для его десхематизации. Однако выбранный тип героя десхематизируется лишь на первый взгляд для демонстрации его личностного потенциала, поскольку десхематизация оборачивается новой схематизацией, герой благодаря «помощнику» формирует стратегию «усовершенствованного» социального поведения. Сценой, где представлена «гуманитарная технология» самопрезентация Игоря как «лучшего», и завершается пьеса.
Если бы герой, решая проблемы идентичности, обратился, как того хотели некоторые участники обсуждения, к жене, друзьям – одним словом, к близким людям, мы имели бы другую пьесу, о другом человеке и другом типе героя, возможно, имели бы драму-дискуссию о пределах лжи, человеческого поступания и личностной ответственности за содеянное и прожитое. Но, повторюсь, это была бы иная пьеса и с совершенно иной авторской (не сатирической, а, возможно, элегической) оптикой.

Рассмотренная драматургическая структура пьесы, как мне кажется, ценна не сама по себе. Благодаря ей автор задает читателю/зрителю вопросы, выходящие за рамки драматургии в собственно онтологическую плоскость (это придает пьесе характер неодидактического высказывания): где находится сам человек, когда позиционирует себя в разных местах с различными людьми по-разному, используя готовые и привычные позы и социальные маски? Где, собственно, находится его «я», замаскированное телесными и речевыми жестами? Можно ли, наконец, избавиться от игры в спектаклях современного «социально-позиционного театра» ради личностной идентичности?
Subscribe

  • (no subject)

    самое печальное, что Миша и это предвидел - ее деградацию алкголическую. что она сопьется. она в общем катитс по наклонной плоскости.

  • Сергей Есенин

    Мир таинственный, мир мой древний, Ты, как ветер, затих и присел. Вот сдавили за шею деревню Каменные руки шоссе. Так испуганно в снежную выбель…

  • (no subject)

    Петя и вол.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments