sting_nettle (kodzujoro) wrote,
sting_nettle
kodzujoro

Categories:

Поза героя и читателя/слушателя/зрителя как она есть (автор: Сергей Лавлинский)

Обсуждение пьесы Марины Крапивиной «Поза Героя лицом вниз», которое я вел по просьбе организаторов во второй день фестиваля «Любимовка», оказалось проблемным как по сути, так и по форме, и навело на некоторые размышления. Ими-то я и поделюсь.
Диалог о пьесе длился почти сорок минут. Были высказаны оригинальные и убедительные соображения о специфике героя, кинематографичности текста, репрезентативности социального типа, изображенного в пьесе (на эти и другие мнения буду ссылаться в дальнейшем)… Но, к сожалению, продуктивность обсуждения вынужденно сбивалась на разговор о том, как актеры прочитали пьесу (а прочли они ее плохо - это факт). Одним словом, содержательный диалог о тексте, его достоинствах и недостатках уходил в сторону оценок неудачной читки. Выяснилось, что часть аудитории – от нее-то прежде всего зависило, поймут или не поймут слушатели/зрители позицию автора по отношению к герою – к продуктивному обсуждению пьесы, мягко говоря, не совсем были готовы. Речь идет об актерах, которые изо всех сил пытались оправдаться, объясняя недостаточность подготовки читки недостаточностью (с их точки зрения) драматургического текста. Это само по себе выглядело весьма странно – как минимум – в фестивальном контексте «Любимовки».
Уже после произошедшего я понял, что, как модератор, допустил серьезную оплошность: актерам-чтецам вообще не надо было предоставлять слово (во всяком случае, в основной части диалога), поскольку наиболее активные из них о законах дискуссии, как жанра публичного обмена суждениями, ничего, видимо, не знали и всячески это самое свое незнание демонстрировали - выкрикивали что-то в зал, перебивали выступавших, с особым энтузиазмом пытались убедить всех, что их видение задач драматургии (и – шире – литературы) – единственное и во всех смыслах непогрешимое. Бог мой, прямо как на отечественных телевизионных шоу!
Не буду анализировать саму читку пьесы. Это дело театральных специалистов. Могу лишь однозначно утверждать (впрочем, как и остальные присутствующие в зале), что читка не высветила текст, а, наоборот, редуцировала и его устройство, и его смыслы.
Сосредоточусь на другом. Некоторые реплики из зала и высказывания актеров (особенно!) заставили в очередной раз задуматься над проблемой адекватного (и, соответственно, неадекватного) понимания художественного текста, о культуре и способах которого (т.е. понимания) некоторые «потребители» и «производители» культуры (в том числе и «люди театра»), к сожалению, имеют весьма смутные представления.
ххх
В публичных спорах о литературе (причем не только в спорах о современной драматургии) часто сталкиваешься с неспособностью иных спорщиков удивляться, недоумевать, задумываться над собственным пониманием (или – что особенно ценно – непониманием) того, что сказал автор (не хотел сказать, а именно сказал, вы-сказал всем произведением как смысловым целым, но не отдельными его частями). Известный факт: присутствующий при обсуждении своего произведения живой биографический автор мало ценного может добавить к тому, что им уже и так сказано (давно обратил внимание: драматурги, присутствующие на читках, как правило, гораздо содержательнее говорят о чужих пьесах, чем объясняют, «что же они хотели сказать на самом деле» в своих собственных). Та позиция, которую автор выразил в произведении (повторюсь: всем его целым, а не отдельными кусками!), сформирована особым ценностным отношением к героям и событиям. Автор биографический в лучшем случае может прояснить свой замысел – рассказать о прототипах, реальных событиях, подтолкнувших к созданию пьесы, и пр. Но, думаю, любой согласится: замысел и его реализация, результатом которой в литературе становится художественный текст – явления разного порядка. Что имел в виду автор во время создания своего текста, он и сам подчас не знает – см. многочисленные суждения писателей на эту тему. (Именно поэтому прав был Михаил Юрьевич Угаров, когда предложил задавать вопросы драматургам в конце обсуждений пьесы, а не в начале).
Как у любого высказывания, у произведения художественного есть свои особые законы, свой язык. Если читатель их знает – рано или поздно поймет, что «автор сказал». Если не знает, будет вчитывать в чужое только свое, мало имеющее отношение к сути написанного.
Здесь уместно напомнить фрагмент известного письма Льва Толстого Николаю Страхову (1876 г.). Отвечая на вопрос Страхова о том, что же писатель хотел сказать своим романом «Анна Каренина», Толстой писал:

… Если же бы я хотел сказать словами все то, что имел в виду выразить романом, то я должен бы был написать роман тот самый, который я написал, сначала. И если близорукие критики думают, что я хотел описывать только то, что мне нравится, как обедает Облонский и какие плечи у Карениной, то они ошибаются. Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собою, для выражения себя, но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна из того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслью (я думаю), а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами никак нельзя; а можно только посредственно — словами описывая образы, действия, положения.
… для критики искусства нужны люди, которые бы показывали бессмыслицу отыскивания мыслей в художественном произведении и постоянно руководили бы читателей в том бесконечном лабиринте сцеплений, в котором и состоит сущность искусства, и к тем законам, которые служат основанием этих сцеплений.

Но свое недовольство читающей публикой и критиками как «профессиональными читателями» высказывал не только Л. Толстой, но и другие русские классики – Гоголь, Лермонтов, Достоевский… Последний одному из своих адресатов писал по поводу повести «Двойник»: «Во всем они хотят видеть рожу сочинителя, я же своей не показывал»)… Вообще русская литература в целом была недовольна «простодушием», этической и эстетической слепотой-глухотой своего читателя, зачастую проводящего между «жизнью как она есть» и жизнью, представленной в литературном произведении, прямые и наивные параллели, которые вредили не столько самой литературе, сколько традициям ее восприятия. Напомню, в предисловии к «Герою нашего времени» лермонтовский Издатель пишет:

Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце ее не находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана… Наша публика похожа на провинциала, который, подслушав разговор двух дииипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу взаимной, нежнейшей дружбы… Но, видно, Русь уж так сотворена, что все в ней обновляется, кроме подобных нелепостей…

Вот ведь как… Но не слушались классиков и не слушаются до сих пор. Не только школьникам, но и людям с высшим образованием (многим, во всяком случае) все еще кажется (это спустя-то век-полтора с лишним после лермонтовско-толстовских недоумений-возмущений!): что именно хотел сказать биографический автор, знает только он сам, мы же, читатели, можем понимать текст так, как бог (или кто другой) на душу положит. Другая крайность «простодушия» – подмена понимания запечатленного в тексте дерзновенными поисками «подтекстов» и «символических смыслов». В последнем случае особенно стараются некоторые театральные режиссеры, подминая чужие тексты под себя. Казалось бы, чего проще: если не умеешь читать чужое как «лабиринт сцеплений» без выискивания в нем «главной мысли», возьми да и напишу свою пьесу – зачем же себя любимого инсталлировать посредством текста, созданного другим, если ты, к тому же, с законами, которые он изобрел или которых придерживается, считаться не хочешь?
Известный литературовед Александр Петрович Скафтымов еще в 20-е гг. прошлого столетия писал: произведение нужно «читать честно», не вчитывая себя в текст, а пытаясь понять автора. В театральном контексте это требование зачастую тотально игнорируется, что, разумеется, сказывается на позициях «самовыражающихся» посредством чужого текста режиссера, актеров, а также зрителей спектакля.
А что же автор? Тот автор, позиция которого выражена сцеплениями слов, событий, деталей… Так ведь он отдыхает. Его (не сидящего за письменным столом, а уже высказавшегося, превратившего мысли свои в текст) продолжают не замечать. Вряд ли случайно русская литература в большей степени, чем западноевропейская, тотально глумилась над отечественным читателем и последовательно ставила ему «двойки» за чтение. И поделом! Если уж, решил(-а) читать книги, так разберись в «буквах, которыми они написаны». Однако классиков (как, впрочем, и современников) не слушали ни читатели, ни их педагоги, ни многие критики (в том числе и театральные). Именно поэтому мы до сих пор пребываем в «нулевой степени» литературной образованности как таковой. Словосочетание имеется (литературная образованность), а вот явление, которое оно обзывает, встречается крайне редко.
Какое все это отношение имеет к обсуждению пьес современных драматургов? Думаю, непосредственное. Предметом рассмотрения здесь прежде всего должны являться не «главные мысли» драматургов и не только либо «удачные», либо «неудачные» репрезентации социальной действительности, а сцепления элементов, из которых и складывается система персонажей, действие, речевая организация, конфликт пьесы в целом. Глядишь, таким образом можно будет отчетливее определить и стратегии изображения человека в нынешней драматургии – подчеркну – не социальные типы, а типы героев, отражающих не только первичную реальность (ту, что за пределами драмы), но выражающих реальность художественную, в ее-то границах и существует придуманный драматургом человек, пропущенный сквозь призму эстетического отношения. Разумеется, во время фестивалей приходится иметь дело не только с совершенными (или почти совершенными) текстами, где «ни убавить, ни прибавить», но и с ученическими (или откровенно графоманскими) полуфабрикатами. Но и в этом случае, чтобы прояснить их художественную недостаточность, важно понять, что именно мешает видеть в них определенную целостность. А здесь не обойтись без способности самостоятельно обнаруживать те сцепления, о которой писал Л. Толстой.
Subscribe

  • мужчины - грибы

    Наконец, я поняла на старости лет одну простую истину. Мужчины, они как грибы. Ждут, когда их сорвут. И вот кто-то, умный и сообразительный, это…

  • лесбийское "Легкоe дыханиe" (про читку Пряжкo)

    Проще всего писать отрицательные рецензии. "А вы вот полюбите нас черненькими". Что ж, попытаюсь. Была сегодня на читке Павла Пpяжкo…

  • Анти-Христ. Продолжение анализа.

    Еще хотелось бы добавить. Схема сценария "Антихриста" чем-то даже напомнила "Персону" Бергмана: одна женщина в депрессии и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments