sting_nettle (kodzujoro) wrote,
sting_nettle
kodzujoro

Category:

Сны Евгении (премьера в ЦДР, автор: Алексей Казанцев, реж. Владимир Агеев)

Вчера, 21 февраля в Центре драматургии и режиссуры состоялась премьера постановки Владимира Агеева «Сны Евгении» по одноименной пьесе Алексея Казанцева, одного из основателей Центра на Беговой. При жизни драматурга эта пьеса не шла в Центре. (А написана была пьеса, на минуточку, в 1988 году!) Тогда пьесу поставили в театре им. Станиславского, затем она обошла всю страну. И вот только теперь, в 2011 году, состоялась премьера пьесы в Центре Казанцева и Рощина.
Но что удивительно, реалии той, еще советской эпохи не выглядят сейчас анахронизмом или конъюнктурой, как это происходит с большинством пьес времен горбачевской перестройки. И очереди, и пресловутая колбаса («длинная как очередь», «надо есть колбасы много»), и цензура («управление искусством»), и даже карательная медицина несут в интерпретации Агеева дополнительную философскую нагрузку, потому что сегодня, как никогда, чувствуется «пожатие каменной десницы» советского прошлого, сегодня мы понимаем, что в этой стране ничего не меняется. «Куда ведет эта очередь?» - «В другую очередь» - «Мне ничего не надо, мне надо только пройти»... «Встаньте в очередь» - «Но мне надо только пройти» - «Встаньте в очередь» и т.д. «Не русские у тебя какие-то сны, не наши».
Спектакль идет два часа с антрактом, пьеса условно поделена режиссером на две части (действия). Жанр пьесы трудно определить одним словом. Это и гротеск, и театр абсурда, замешанный на постмодернистских стратегиях интертекста, деконструкции, игры с симулякрами, постфилософском дискурсе, и экзистенциальная и социальная драма, и фантасмагория. Именно поэтому критики эту пьесу справедливо называют предтечей «новой драмы».
Кстати, один из освоенных «новой драмой» приемов композиции - монтаж (кинематографический прием), отличает и пьесу Алексея Казанцева «Сны Евгении». Повествование нелинейное, рваное, имитирующее сон. Автор играет с афоризмом «Сон разума порождает чудовищ», деконструирует его. Зритель/читатель не сразу понимает, где сон, а где явь. Да, похоже, героиня тоже этого не понимает.

В пьесе заложен мощный философский подтекст, который считывается постепенно, от сцены к сцене. Единой истории, которую можно было бы пересказать, в пьесе нет. Это чередование сцен. В первой сцене перед зрителем разворачивается театр абсурда. На сцену выходит некий трикстер в спортивном костюме. Он пародирует радионовости переходной эпохи, в которой, похоже, застряли и персонажи и, если расширенно трактовать пьесу, то и вся страна. Радио объявляет музыку, под которую выходят, как марионетки персонажи. Это семья: мать (Ольга Лапшина), отец (Алексей Багдасаров), брат (Григорий Данцигер), жена брата (Юлия Волкова), второй брат, муж-любовник (Артем Смола).
Семья обедает, движения и речь персонажей нарочито синхронны, речь автоматична, как у роботов. О бытовых вещах, вроде котлет, количества мяса в щах и так далее герои говорят с неуместным пафосом, иногда переходя на ритмизованную прозу, иногда исполняют реплики как оперные арии. Происходит столкновение низменного и высокого. Так достигается комический эффект.
В трапезе не принимает участия только главная героиня - Евгения (Анна Сенина). Все это время она стоит вдалеке и существует от семьи отдельно. Сценическое решение ее отдельного существования от семьи, ее инаковости напоминает известный афоризм Сартра - «ад это другие». Две первые сцены героиня стоит как бы на ходулях в гротескно длинной (метра три) юбке. Она как бы возвышается над своей семьей. По сюжету пьесы причина ее инаковости в неком душевном отклонении. Это не проявляется через действие, это декларируют члены ее семьи. На самом деле она-то как раз одна нормальная в этой семье.
Они все вообще много декларируют, но мало что делают. Так, в сцене с текущим краном (которую сопровождает раздражающий, как китайская пытка, звук капающей воды) вся семья сидит за столом, все в майках-алкоголичках, и повторяют культурные штампы, характерные для России, о том, что в стране никто не хочет работать и куда катится страна. Но никто не сдвигается с места, чтобы что-то изменить.
Остроумно решена сцена со слесарем, который приходит по вызову матери починить вечно текущий кран. Мать (Ольга Лапшина) один из самых эксцентричных персонажей. В постановке утрированно подчеркивается ее гротескность. В разговоре со слесарем она медленно с платочком танцует народный танец, а когда предлагает таблетки дочери (Евгении) – истерично кричит.

Второй акт начинается с подобия любовной сцены. Некий Филипп (в семье он один из братьев, Артем Смола) заставляет героиню играть в сексуальную ролевую игру с садомазохистским уклоном («я – господин, ты – рабыня»). Она покорно и с какой-то одержимостью повторяет за ним заклинание. Но и это оказывается сном. То ролевую игру прерывает плачь младенца, и Евгения бросается искать ребенка, то в пространство спальни вторгается любовница (она же жена брата, она же соседка-подруга, Юлия Волкова). Этот женский образ – антипод целомудренной героини, она подчеркнуто развратна и развязна.

Вообще, в этой постановке все действия персонажей подчинены ритуалу. Режиссер это всячески подчеркивает, например, в сцене с шаманским бубном. Ритуал как социокультурное явление требует отдельного разбора. Ритуал не поддается рациональному объяснению. А социальной функцией ритуала, по Дюркгейму, является укрепление коллективных чувств и поддержание социальной солидарности. Действительно, вся семья необычайно сплочена и солидарна. Особенно солидарность проявляется, если обнаруживается враг.
Этим врагом оказывается для сплоченной семьи Евгения. В этот же момент наступает кульминация пьесы. Мать обнаруживает в комнате Жени ее записи, записи снов. Они начинают поочереди зачитывать эти записи и, по сути, читают текст самой пьесы, свои собственные реплики из первого действия. Затем текст уже отделяется от его автора (Жени), то есть записи подхватывает брат и пишет философский трактат с тем же названием «Сны Евгении». Таким образом, автор изображает момент отделения текста от автора, его дальнейшее тиражирование, то есть текст ему уже не принадлежит, автор умирает. А поскольку автор – это бог, творящий свои миры, то умирает бог. Ницше провозгласил «Бог умер» (эту фразу, кстати говорит один из персонажей (отец, А. Багдасаров), «старый бог умер!»), а постмодернизм заявил уже о смерти автора. Так, неожиданно, бытовая история превращается в философскую притчу. Члены семьи превращаются в читателей, символически убивающие автора. Они искренно возмущены, они обвиняют дочь (как писателей, пророков) в предательстве и ненависти, как когда-то король Лир обвинял Корделию. Евгения же, как и Корделия, признается вдруг и неожиданно для зрителей в любви к своей семье. «Но я люблю их!». Причем трактовать эту любовь можно и как любовь автора к своим персонажам. А они для нее и персонажи тоже.

Эта пьеса настолько многослойна и глубока, что проанализировать ее в пределах краткого отзыва, невозможно. Одно цепляется за другое. Она неохватная. Я ничего не сказала о социальной стороне пьесы, о ее геополитическом пласте, который тоже там есть. Это тоже отдельная тема. И ее неохватность, своего рода космизм, не побоюсь этого слова, замечательно почувствовал режиссер Владимир Агеев и приблизился к разрешению загадки этой пьесы. А пьеса загадочная. Я бы очень хотела ее почитать, но в сети ее нет, к сожалению. Спасибо за постановку!
Tags: рецензии мои
Subscribe

  • ДНЕВНИК

    случай в метро вчера у эскалатора бросился наперерез дежурный -там человек бездыханный на лавочке лежит передайте туда наверх (а я собиралась как…

  • (no subject)

    Сделала я генетический тест на этническую принадлежность и узнала что есть во мне 1,2% от североамериканских индейцев, так и уточняется -…

  • Мой человек из Кемерова

    (с) Алексей Мартынов мне вчера звонил человек из Кемерова Леша Мартынов он не скуп на слова, как Дениро и мама здесь ни при чем он художник,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments